«Волшебная ферма»: поиск аутентичности в эпоху социальных сетей

В августе 2025 года в рамках кинофестиваля Qyzqaras в Казахстане прошел показ «Волшебной фермы» — второго фильма Амалии Ульман, визуальной художницы, известной своей работой с новыми медиа и недавно обратившейся к кино.

История следует за съемочной группой хипстерской медиасети из Нью-Йорка, в ролях — узнаваемые Хлоя Севиньи, Саймон Рекс и Алекс Вульф. Они отправляются на съемки документального фильма о завирусившемся танцоре из Южной Америки, но по ошибке прилетают не в ту страну. Репутация нью-йоркцев стоит на кону, и они, в отчаянии вовлекая местных жителей в свою постановку, пытаются придумать контент, не соответствующий реальности. Из-за незнания испанского языка от иностранцев ускользают разговоры про ядовитый глифосат, распыление которого вызывает тяжелые болезни и страшные последствия у жителей Сан-Кристобаля. Шокирующие факты становятся невидимым фоном для их тщеславного проекта — лишними деталями, которых не замечают эгоцентричные герои.

Модернистские бетонные интерьеры с перенасыщенными красками; за окнами куры, собаки и пони разгуливают без призора по пыльным улицам и кокетничают с камерой под ритмы кумбии. Как и американцы, мы обнаруживаем себя заброшенными в прошлое столетие, где до сих пор популярны баннеры с наивными слоганами, не смывается туалет, проблемы с интернетом и питьевой водой. Именно такую картинку аргентинской деревни Сан-Кристобаль изначально создает Ульман, склоняясь к стереотипному изображению Южной Америки. Благодаря такой экспозиции последующее разрушение ожиданий кажется особенно внезапным — и для съемочной группы, и для зрителей. И это не в первый раз, когда проект Ульман становится зеркалом для аудитории.

«Волшебная ферма», тонкая абсурдистская сатира, продолжает линию ее перформанса Excellences & Perfections — акции, которая разворачивалась в Инстаграме уже через 4 года после запуска социальной сети в 2010 году. Использованное медиа было основным посылом арт-проекта и мета-комментарием на новые реалии, внедренные последними технологиями. На протяжении нескольких месяцев Ульман выставляла свои изображения в различных жизненных ситуациях — с виду небрежные и искренние, но в действительности скрупулезно постановочные. Благодаря социальным сетям Ульман раскрывала механику построения перформативного образа и ставила под сомнение его связь с реальностью, тем самым заставляя задаться вопросом «что значит быть настоящим?». Спустя одиннадцать лет в «Волшебной ферме» она поднимает похожий вопрос, но уже о коллективной аутентичности в эпоху вирусного контента и инди-документалистики.

Как и в своем перформансе 2014 года, Ульман выбирает жанр кино о кино, чтобы показать, что находится за занавесом кинопроизводства. Практически весь фильм создаёт иллюзию присутствия за камерой: зритель видит то, что не попадает в кадр героев, но становится главным фокусом взгляда самой Ульман. Игра актеров основана на «незнании» героев о присутствии камеры: на поверхности оказываются их слабости и пороки, а сама игра воспринимается как искренняя и уязвимая. Даже в своей комичности и инфантильности персонажи становятся проводниками зрительского восприятия Сан-Кристобаля и его жителей — восприятия, которое постепенно меняется. Ульман через их неуклюжие реплики и жесты помогает нам полюбить каждого героя за его несовершенство и горько посмеяться не только над ними, но и над собой.

Приезжие нью-йоркцы становятся воплощением авторской самоиронии. В карикатурном ключе выписывая персонажей, Ульман критикует эксплуатационную неоколониальную практику документалистов инди-медиасетей. Находя нишевые истории в странах, не считающихся частью «первого мира», иностранные документалисты идут на все, чтобы оставаться актуальными. Страстно жаждая популярности в виде лайков и просмотров, герои, сами того не осознавая, эксплуатируют реальность, не укладывающуюся в общепринятую норму. Посещая менее экономически развитые страны с самобытной культурой, создаваемой простыми и часто бедными жителями, инди-документалисты нередко извлекают прибыль и прибавочную стоимость из аутентичности этих сообществ. Выборочно собирая контент, съемочные группы представляют образ жизни людей в искаженном свете.

Наиболее уязвимыми к таким искажениям оказываются страны, где современные технологии и глобализация развивались на фоне политической и экономической нестабильности. В Аргентине этот процесс особенно заметен: здесь модерность пришла неравномерно и скачкообразно, оставив в культурном ландшафте следы разных эпох. В результате на этих территориях возникло пространство, где ультрасовременные элементы соседствуют с традиционными формами, создавая ощущение анахроничного хаоса, который в фильме непонятен и чужд зрителю и съемочной группе. Воплощением этого духа стала героиня Манчи, сыгранная аргентинской актрисой Камилой Дель Кампо. Одетая в яркие и модные наряды, Манчи свободно говорит на английском, бесцеремонно рыгает в присутствии смущенных гостей, пользуется Тик Током как любой подросток поколения Z, не смущена романтическими отношениями своего брата с прогерией, и на удивление Джеффа (Алекс Вульф), ищет секса без обязательств. Манчи антитеза Покахонтас — она ломает стереотипы о южноамериканских женщинах как слабых и нуждающихся в помощи и вдребезги разбивает колониальные нарративы «белого спасителя». Аргентинцы оказываются ближе к современным западным идеалам инклюзивности и самодостаточности, чем сами представители зарубежной медиасети.

Предрассудки разрушились, и герои, кажется, пережили глубокое преображение, но история, которая всё ещё нуждается в освещении — трагедия глифосата и коррупции — остается вне поля зрения. Многочисленные исследования в Аргентине указывают на прямую связь между широким использованием глифосата и ростом серьёзных заболеваний: от повышенной заболеваемости раком и врождённых дефектов до хронических респираторных и кожных проблем, особенно в сельскохозяйственных регионах. Ульман прячет реальность проблемы в образе нерождённого ребёнка Елены — персонажа, которого играет сама. Героине предстоит столкнуться с последствиями воздействия ядовитого гербицида гораздо позже, вне рамки картины. Катастрофа ускользает от внимания — без субтитров с испанского, легко ее вовсе не заметить. Авторка выставляет в критическом свете не только гостей, кто выбирает сфальсифицировать бессодержательный тренд вместо освещения эко-катастрофы, но и косвенно бранит местный менталитет. В одном из интервью она упоминает что правила аргентинского этикета диктуют молчать о важных вещах и считается неуместным поднимать трудные темы, включая политические и экологические проблемы.

Это намеренное коллективное молчание становится финальным заявлением фильма. Ульман не только указывает на слепоту в кинонарративе, но и вскрывает сам механизм современной медиасистемы, в которой контент скорее отвлекает, чем заставляет задуматься о важных темах. Её фильм призывает зрителя читать между строк и искать скрытое за выстроенными образами и иллюзиями, напоминая, что в эпоху социальных сетей и вирусных трендов, где внимание превращается в главный ресурс, особенно важно сохранять критичность. Таким образом, «Волшебная ферма» — это название не только фиктивного проекта героев, но и самого фильма Ульман, который, разоблачая механизмы производства аутентичности, сам становится ее частью. В конце зрителю остаётся лишь гадать, что в этой «ферме» было настоящим, а что лишь красивая магия.