Тетя с бабушкой уехали на весте, оставив меня наедине с мужчинами. Я сажусь на привычный мне диван, застеленный заранее, отгоняя воспоминания. Две пары мужских глаз молчаливо осматривают меня и наконец пара голубых разрезает тишину вопросом:
— А что ты одна приехала?
Я отвечаю, ежась на ходу, придумывая отговорки: «сейчас втроем ездить очень дорого получается». С детства я не люблю врать, но становлюсь тем профессиональней чем больше практикуюсь. Правда тут никому не нужна. Тетя мне так и сказала: «про свой развод не говори, им это знать не обязательно!»
Устав врать про счастливую семейную жизнь в Бельгии, решаюсь уйти на время в магазин, под предлогом купить еды впрок. Включаю желтый дневной свет в прихожей и залезаю в спортивный костюм с тремя полосками «ноунейм». Накидываю куртку на случай дождя, мельком проверяю отражение в трельяже и выхожу через «алкум вӗҫ»1 во двор дома и устремляюсь на улицу.
За мной увязывается соседская собака, мы дружно движемся вглубь деревни. Я помню, что в детстве соседскую собаку, которой давно уже нет, звали Джэк. Эту я не знаю, как зовут, но она мне нравится больше хотя и мечет каждый куст по пути. Мы проходим мимо старых знакомых, старых заброшенных и свежепостроенных домов, каждому из них нашлось тут место. На улице никого нет, и ощущение спокойствия и радости расползается по моему сознанию.
Буквально через метров двести мы сворачиваем к водоему, где давным-давно пролегала секретная дорожка к магазину. Собачка отстает, а я замечаю, как эта дорожка полностью заросла сорняками, в высоту со среднее дерево, что пройти нельзя. Сворачиваю вправо и спускаюсь глубже к водоему, по тропинке что еще сохранилась, и веселая собачка меня догоняет. Раньше тут на иве висела тарзанка, и я так и не решалась с нее спрыгнуть, но с удовольствием наблюдала за весельем и храбростью других. Тарзанки давно уже нет, но появился деревянный подступ к воде, которую пес решает в этот раз не помечать. Начинается грибной дождь, и следы крупных капель пускают множественный хоровод кругов по воде. В такие моменты я счастлива и полностью ощущаю себя на своем месте. Почему для моего счастья нужна тишина? Я люблю, когда люди молчат, и беззвучие слов пронзает воздух оставляя место только звукам природы.
— А что ты одна приехала?
Я отвечаю, ежась на ходу, придумывая отговорки: «сейчас втроем ездить очень дорого получается». С детства я не люблю врать, но становлюсь тем профессиональней чем больше практикуюсь. Правда тут никому не нужна. Тетя мне так и сказала: «про свой развод не говори, им это знать не обязательно!»
Устав врать про счастливую семейную жизнь в Бельгии, решаюсь уйти на время в магазин, под предлогом купить еды впрок. Включаю желтый дневной свет в прихожей и залезаю в спортивный костюм с тремя полосками «ноунейм». Накидываю куртку на случай дождя, мельком проверяю отражение в трельяже и выхожу через «алкум вӗҫ»1 во двор дома и устремляюсь на улицу.
За мной увязывается соседская собака, мы дружно движемся вглубь деревни. Я помню, что в детстве соседскую собаку, которой давно уже нет, звали Джэк. Эту я не знаю, как зовут, но она мне нравится больше хотя и мечет каждый куст по пути. Мы проходим мимо старых знакомых, старых заброшенных и свежепостроенных домов, каждому из них нашлось тут место. На улице никого нет, и ощущение спокойствия и радости расползается по моему сознанию.
Буквально через метров двести мы сворачиваем к водоему, где давным-давно пролегала секретная дорожка к магазину. Собачка отстает, а я замечаю, как эта дорожка полностью заросла сорняками, в высоту со среднее дерево, что пройти нельзя. Сворачиваю вправо и спускаюсь глубже к водоему, по тропинке что еще сохранилась, и веселая собачка меня догоняет. Раньше тут на иве висела тарзанка, и я так и не решалась с нее спрыгнуть, но с удовольствием наблюдала за весельем и храбростью других. Тарзанки давно уже нет, но появился деревянный подступ к воде, которую пес решает в этот раз не помечать. Начинается грибной дождь, и следы крупных капель пускают множественный хоровод кругов по воде. В такие моменты я счастлива и полностью ощущаю себя на своем месте. Почему для моего счастья нужна тишина? Я люблю, когда люди молчат, и беззвучие слов пронзает воздух оставляя место только звукам природы.
За дамбой
Через некоторое время мы возвращаемся на главную улицу и продолжаем свой путь за дамбу. Мы проходим мимо двух маленьких мальчишек что тыкают палками в лужу, наверное, ищут клад. Дети шепчут свои разговоры на русском, я здороваюсь и иду дальше. Раньше такого было здесь не увидеть, в деревне мы говорили на русском редко, возможно на уроке русского языка, да и только. Как же все меняется.
Здороваюсь с мужиком на входе в магазин, который сидит в очень странной машине, я бы такую поставила на арт выставку, настолько он красиво в ней сидит. Заклинаю мысленно собачку меня подождать и ныряю внутрь. Снова слышу русскую речь, прохожу мимо шоколадок и соков поближе к мандаринам. Брат попросил купить именно фрукты, но из них тут только цитрусы. Набираю немного хватаю себе мороженое и подхожу к кассе. Женщина обслуживает меня на русском, и я смотрю ей в глаза удивленно и понимаю, что это Оксана — почтальонка из моего детства. Переходим на чувашский и знакомимся снова, как взрослые женщины. Делимся новостями, и я ей повторяю уже придуманную историю про счастливую жизнь в Бельгии, почему я заехала в деревню одна. Когда она задает слишком детальные вопросы я понимаю, что пора уходить. Прощаюсь и обещаю, что скоро приеду снова и выхожу. Выдыхаю глубоко, грущу, что пришлось соврать во второй раз за день. Отмечаю, что получалось лучше, а вот и собака. Разворачиваю мороженое, и мы с командой спешим домой пока не стемнело.
Нерушимый порядок
Выхожу из дома утром, силой толкаю дверь за собой, и она проклятая не может даже захлопнуться нормально. Делает такой уставший «фууууух» пока тихонечко закрывается. Вся моя энергия руки рассыпается в этом звуке. Оглядываюсь по сторонам — вижу на стене слева трех нарисованных маслом аистов. Взгляд скользит мимо голубых цветов на другой стене и за розой, останавливается на окне «алкум вӗҫӗнче». Сквозь нее и щели в стенах, просачивается утреннее солнце и зовет к себе. Я откликаюсь на этот зов, спускаюсь по ступенькам и сажусь на предпоследнюю. Слева от меня три ряда обуви, выложенных так же ровно как тогда, в моей памяти. Когда я звала это место «кил2» и спешила домой из школы. Когда я возвращалась я аккуратно ставила свою школьную обувь в свободное место в один из предложенных рядов. Мне нравится смотреть на эту кучу обуви и сейчас. На самой нижней ступени все занято калошами. И стоят три большие мужские пары занимая все пространство. И я такое не люблю, беру те, что почище и отправляю их наверх, в ряды тех, что стоят аккуратно. Видно, что здесь живут рабочие люди и женщин нет: вся обувь черная и функциональная. Такие люди, которым нужно быстро накинуть обувь в полутьме. Зимой в галошины уже внатяг напиханы валенки, а резиновая основа остается той же сквозь сезоны. Хотя в этот раз валенки в калошах даже летом. Видимо, мой отец чаще мерзнет.
Осматриваю самокрутки поодаль от рядов обуви, пачка с табаком лежит там же, как когда-то лежала пачка «Примы» со спичками. Беру пару резиновых друзей на несколько размеров больше, кладу их на нижнюю ступеньку, закидываю резво ноги, открываю щеколду и оказываюсь во дворе нашего дома. И через пару секунд толкаю и эту дверь, она послушная наконец-то поддается моей энергии и издает громкий звук, запечатывая громким хлопом тишину. Вдыхаю ее, внутри расползается пробуждение, и я спешу в сад.
Путь в сад лежит через сарай. Мы его и по-чувашски называли одинаково русским словом «сарай». Дверь не него уже давно нет, остался большой проем с петлями. Как будто бы это пространство переквалифицировалось и стало коридором между двором и садом. Хотя раньше эта большая дверь была неплотно закрыта щеколдой. Проходя по деревянным посеревшим доскам, я думаю про наших коров и их космические глаза. Это был их дом, а рядом с ним наш — человеческий, на протяжении десятков лет. Ныне пустой серо-зеленый пейзаж из дерева и травы густеет в памяти о вечном возвращающемся прошлом.
1Алкум вӗҫ - чув. крыльцо
2Кил — чув. Дом
Через некоторое время мы возвращаемся на главную улицу и продолжаем свой путь за дамбу. Мы проходим мимо двух маленьких мальчишек что тыкают палками в лужу, наверное, ищут клад. Дети шепчут свои разговоры на русском, я здороваюсь и иду дальше. Раньше такого было здесь не увидеть, в деревне мы говорили на русском редко, возможно на уроке русского языка, да и только. Как же все меняется.
Здороваюсь с мужиком на входе в магазин, который сидит в очень странной машине, я бы такую поставила на арт выставку, настолько он красиво в ней сидит. Заклинаю мысленно собачку меня подождать и ныряю внутрь. Снова слышу русскую речь, прохожу мимо шоколадок и соков поближе к мандаринам. Брат попросил купить именно фрукты, но из них тут только цитрусы. Набираю немного хватаю себе мороженое и подхожу к кассе. Женщина обслуживает меня на русском, и я смотрю ей в глаза удивленно и понимаю, что это Оксана — почтальонка из моего детства. Переходим на чувашский и знакомимся снова, как взрослые женщины. Делимся новостями, и я ей повторяю уже придуманную историю про счастливую жизнь в Бельгии, почему я заехала в деревню одна. Когда она задает слишком детальные вопросы я понимаю, что пора уходить. Прощаюсь и обещаю, что скоро приеду снова и выхожу. Выдыхаю глубоко, грущу, что пришлось соврать во второй раз за день. Отмечаю, что получалось лучше, а вот и собака. Разворачиваю мороженое, и мы с командой спешим домой пока не стемнело.
Нерушимый порядок
Выхожу из дома утром, силой толкаю дверь за собой, и она проклятая не может даже захлопнуться нормально. Делает такой уставший «фууууух» пока тихонечко закрывается. Вся моя энергия руки рассыпается в этом звуке. Оглядываюсь по сторонам — вижу на стене слева трех нарисованных маслом аистов. Взгляд скользит мимо голубых цветов на другой стене и за розой, останавливается на окне «алкум вӗҫӗнче». Сквозь нее и щели в стенах, просачивается утреннее солнце и зовет к себе. Я откликаюсь на этот зов, спускаюсь по ступенькам и сажусь на предпоследнюю. Слева от меня три ряда обуви, выложенных так же ровно как тогда, в моей памяти. Когда я звала это место «кил2» и спешила домой из школы. Когда я возвращалась я аккуратно ставила свою школьную обувь в свободное место в один из предложенных рядов. Мне нравится смотреть на эту кучу обуви и сейчас. На самой нижней ступени все занято калошами. И стоят три большие мужские пары занимая все пространство. И я такое не люблю, беру те, что почище и отправляю их наверх, в ряды тех, что стоят аккуратно. Видно, что здесь живут рабочие люди и женщин нет: вся обувь черная и функциональная. Такие люди, которым нужно быстро накинуть обувь в полутьме. Зимой в галошины уже внатяг напиханы валенки, а резиновая основа остается той же сквозь сезоны. Хотя в этот раз валенки в калошах даже летом. Видимо, мой отец чаще мерзнет.
Осматриваю самокрутки поодаль от рядов обуви, пачка с табаком лежит там же, как когда-то лежала пачка «Примы» со спичками. Беру пару резиновых друзей на несколько размеров больше, кладу их на нижнюю ступеньку, закидываю резво ноги, открываю щеколду и оказываюсь во дворе нашего дома. И через пару секунд толкаю и эту дверь, она послушная наконец-то поддается моей энергии и издает громкий звук, запечатывая громким хлопом тишину. Вдыхаю ее, внутри расползается пробуждение, и я спешу в сад.
Путь в сад лежит через сарай. Мы его и по-чувашски называли одинаково русским словом «сарай». Дверь не него уже давно нет, остался большой проем с петлями. Как будто бы это пространство переквалифицировалось и стало коридором между двором и садом. Хотя раньше эта большая дверь была неплотно закрыта щеколдой. Проходя по деревянным посеревшим доскам, я думаю про наших коров и их космические глаза. Это был их дом, а рядом с ним наш — человеческий, на протяжении десятков лет. Ныне пустой серо-зеленый пейзаж из дерева и травы густеет в памяти о вечном возвращающемся прошлом.
1Алкум вӗҫ - чув. крыльцо
2Кил — чув. Дом